Кто же должен был уплатить эти издержки войны? Каждая общественная группа, каждый класс старался сбросить со своих плеч бремя этих издержек и переложить их на другие классы, возложить на других страшно возросшее бремя государственных расходов. Противоречия классовых интересов страшно обострились. А вместе с тем для каждого класса стало более важным, чем когда-либо, обеспечить за собой влияние на государственную машину, чтобы, опираясь на все ее силы, на весь ее аппарат, защищать свои.

Одни страны, — более могущественные или обладавшие более сильной, более развитой промышленностью, как Франция, Англия, Соединенные Штаты, — могли надеяться и пытались переложить бремя военного разорения на другие страны — Италия не принадлежала к их числу: у нее не было для этого ни достаточно сильной военной мощи, ни достаточно сильно развитой промышленности. А вдобавок Австрия, которая могла стать единственным объектом грабежа со стороны Италии; не могла доставить для этого достаточного количества рессурсов. Поэтому в Италии сильнее, чем где-либо, должно было проявиться обострение классовых противоречий и обострение классовой борьбы. В Италии кризис капитализма должен был проявиться в наиболее острых формах. Банкротство капитализма сказалось здесь особенно ярко.

И действительно, мы видим в Италии с 1919 года сильное обострение классовой борьбы. Революционное настроение итальянского пролетариата растет в это время несказанно быстро. „С начала 1919 года — говорит итальянский анархист Л. Фаббри[5] — началось (в Италии) какое-то светопреставление. На площадях Италии стали собираться десятки и сотни тысяч людей. Социалистическая и революционная пресса захватывала все больше влияния. Подписка на левые издания достигла цифр, ранее казавшихся сказочными. Пролетарские партии — особенно социалистическая — а также производственные союзы становились необычайно многочисленными. Все говорили о революции, и на самом деле революции было обеспечено большинство; сами противники готовы были примириться с ней. Выборы в ноябре 1919 года, протекавшие под максималистскими лозунгами, увеличили вчетверо число социалистических депутатов и подорвали окончательно значение партий, стоявших за войну. Успех социализма достиг высшей точки“.

Что могла противопоставить буржуазия этому росту революционного настроения? Силу старой государственной машины, опиравшейся на армию, полицию, жандармерию, на суд, на законы, силу государства, действовавшего не от имени класса, а от имени всего народа, не во имя интересов одного класса, а во имя интересов всего народа, силу буржуазного государства, действовавшего под флагом демократии? До войны это государство пользовалось в глазах всех граждан громадным уважением и авторитетом. Буржуазия стояла прочно. Она, казалось, была полна жизненных сил. Для простых обывателей буржуазный строй представлялся навеки ненарушимым. Смешно и безумно было для обывателя думать о низвержении этого строя, даже о неповиновении ему. Только одни социалисты, которые представлялись обывателю беспокойными фантазерами, могли питать такие мечты. Да и для большинства социалистов того времени социализм представлялся каким-то далеким-далеким идеалом, а отнюдь не вопросом, стоящим в порядке дня. Ведя социалистическую пропаганду, социалисты того времени были насквозь пропитаны буржуазным миросозерцанием, они сами были глубоко убеждены в прочности буржуазного строя еще на долгие времена; они сами преклонялись и благоговели перед буржуазным государством, в особенности если оно было украшено флагом буржуазной „демократии“. Они повиновались этому государству не только за страх, но и за совесть. Армия, например, была для них не только орудием угнетения эксплоатируемых слоев населения буржуазией и землевладельцами; они думали, что эта армия призвана охранять и защищать отечество от нападания со стороны врагов. Даже полиция казалась им охранительницей не только буржуазного порядка, но и вообще порядка. Как ни насмешливо, как ни враждебно относились подчас социалисты к полиции, в глубине души они чувствовали к ней глубокое уважение, ибо не только в глазах обывателя, но даже и для большинства рабочих, для большинства социалистов, какой-нибудь агент полиции представлялся не только воплощением грубого насилия, но и агентом власти „демократического“ государства. Этот агент был страшен не своим оружием, не своей палкой, а всей той силой, которая находилась в руках буржуазного государства.

Каждый агент этого государства был, так сказать, носителем, эмблемою этой власти. Нелепо было в глазах обывателя оказывать серьезное сопротивление этому агенту, ибо в случае такого серьезного, длительного сопротивления, государство обрушилось бы всей своей мощью на дерзкого нарушителя крепкого общественного порядка.

Но после войны все это резко изменилось. Буржуазному строю был нанесен смертельный удар. Этот строй еще жив, но силы его надорваны, дни его сочтены. Социализм стоит теперь перед трудящимися не как отдаленный идеал, а как вопрос текущего дня. Революционное движение повсюду быстро растет, а вместе с тем приобретает и действительно революционные формы. Старая „демократия“ повсюду становится банкротом. Этому флагу никто более не верит.

В особенности быстрое и бурное развитие получило рабочее революционное движение в Италии в период с 1919 по осень 1920 года. В это время в Италии происходит знаменитое движение захвата фабрик и заводов рабочими. Капиталисты и их агенты изгоняются с их собственных фабрик. Грубо нарушается не в теории, а в жизни „священное“ право буржуазной собственности. Буржуазное государство видит все это и не решается бросить против дерзких революционеров-рабочих свою вооруженную силу, ибо оно уже не рассчитывает на эту силу. Оно боится, что армия, состоящая из тех же трудящихся, может стать на сторону рабочих и обратить свое оружие против буржуазии. Важнейшее оружие выпадает из рук буржуазного государства. Вместе с тем приходит в расстройство и вся буржуазная государственная машина. Послушные, до сих пор эксплоатируемые классы — пролетариат и крестьянство — теряют уважение к этой машине. Если они еще повинуются ей, то только за страх, а отнюдь не за совесть. Положение буржуазии становится страшно неустойчивым. Она повисает в воздухе. Грозный меч революции занесен над нею.

Летом 1920 года взрыв пролетарской революции в Италии кажется неминуемым. Рабочие массы сами рвутся к борьбе, и буржуазия не имеет никакой серьезной силы, которую она могла бы противопоставить им. Без указания вождей рабочие захватывают фабрики и заводы; крестьяне также захватывают имения помещиков, а буржуазное государство молча смотрит на это. Можно с уверенностью сказать, что, если бы итальянская социалистическая партия обнаружила в то время достаточную революционность и решительность, если бы она стала во главе движения и от захвата отдельных фабрик и заводов повела бы его к захвату государственной власти, то захват этой власти пролетариатом был бы в Италии в то время обеспечен.

Но итальянские социалисты не обнаружили этой решимости. Их правые, оппортунистические элементы старались потушить революционное движение. Господствовавшие в партии центристские элементы испугались и не решались стать во главе движения. Коммунисты были в то время еще слишком малочисленны и не могли овладеть всем движением. Предоставленные самим себе и лишенные руководства рабочие массы не могли централизовать движение и перевести его от захвата фабрик на высшую ступень — к захвату власти. Движение уперлось в тупик и замерло, почувствовав свое временное поражение.

Буржуазия на этот раз была спасена. Но урок ей был дан серьезный. Она почувствовала серьезность положения и лихорадочно стала приспособлять то оружие для борьбы против пролетариата, которое она начала готовить еще ранее этого.