Скажи такое кто-нибудь другой, эта откровенность могла бы показаться слишком резкой, но на Дороти невозможно было сердиться, особенно когда она поднимала на собеседника свои темные глаза и кротко заглядывала в лицо.
— Мэри, вчера вечером дедуля сказал мне, что в начале дня, и в середине, и в конце нужно быть послушной. А я, Мэри, решила сегодня никого не слушаться — ни утром, ни днем, ни вечером. Сегодня я буду совсем нехорошей девочкой.
— Ах, маленькая мисс, — заволновалась Мэри, — зачем это? Ведь вы рассердите вашего дедушку, ужасно рассердите.
Дороти откинула назад темные локоны.
— Я пойду «шествовать», — сказала она.
— Не понимаю, о чем вы говорите, мисс?
— Ну, мне надоели лужайка, маргаритки и гирлянды. Я пойду «шествовать». И ничего особенного в этом нет. Я ведь предупредила дедулю, что всегда его слушаться не буду, и поэтому он не должен рассердиться. Если я открою поблизости какие-нибудь неизвестные края, то вернусь и расскажу вам. Мой дедуля живет слишком спокойно, и я, что называется, его «расшевелю».
— Ай-яй-яй, — укоризненно покачала головой Мэри.
— Я слышала, что так говорят люди, когда хотят, чтобы другие стали проворнее, поторопились бы. Дедушке нужно приободриться, и потому мне придется немножко «расшевелить» его, — важно и рассудительно повторила маленькая Дороти.
— Знаете, маленькая мисс, вы очень странная девочка!