Старик обошел весь сад, всю усадьбу, заглянул за каждое дерево. Когда Дороти резвилась рядом, она так занимала его, такое чувство счастья переполняло его сердце, что он никогда не чувствовал усталости, но сегодня сэр Роджер очень устал. Он вновь вспомнил, что стар, и снова сгорбился. Напрасно искал он легкую фигурку и светлое доброе личико. Напрасно прислушивался, не раздастся ли веселый смех и ласковый голосок Дороти.
Сад стал молчалив и печален, приближалась зима. В сердце старика тоже был лед, как будто после недолгой оттепели к нему внезапно вернулась суровая зима жизни, увяли и умерли цветы радости. Он, как и мисс Доротея, не хотел расспрашивать о внучке кого-нибудь из слуг. «Вероятно, она ушла в лес, — подумалось ему. — Я накажу ее, но немножко, совсем легко, это будет какое-нибудь незначительное наказание». Старик понимал, что, наказав Дороти, еще больше накажет себя самого.
Когда он, сгорбившись и задыхаясь, возвращался к дому, к нему подошел Майкл, приложился к фуражке и спросил:
— Прикажете, сэр, приготовить пони и лошадь к двум часам?
— Конечно, конечно, — проговорил сэр Роджер.
— Чистое Сердце сегодня не в духе, сэр: не ест.
— Это пустяки, — возразил сэр Роджер. — Приведите лошадь и пони к крыльцу ровно в два часа.
— Слушаю, сэр.
«Смешное имя дала она моей лошади, — подумал старый Сезинждер, — что-то говорила о своем бедном отце… Бедный малый, я был слишком суров с ним. Он вел себя безобразно, когда был еще ребенком, но мне следовало немного мягче обращаться с ним, может быть, тогда он…»
Возвращаясь к дому, старик прошел через ту часть сада, где они с уже давно покойным теперь братом сажали молодые деревца. Сэр Роджер невольно остановился перед этими деревьями и прошептал: