Ответа не было. Крафт, по видимому, исчез. Эрколэ почувствовал, что его силой усаживают на место, и звонкий, как бой часов, голос зазвучал у него над ухом:
— Я понимаю, что слишком сильные впечатления ударили вам в голову.
— Моя голова совершенно здорова.
— … потому я и поместил вас в «одиночку». Мы всегда уединяемся здесь, когда нуждаемся в некотором охлаждении разгоряченного мозга.
— Мой головной мозг вовсе не нуждается в этом. Зато глаза очень нуждаются. Меня ослепило слишком яркое освещение вашей «Панорамы Земли», или как вы там называете ту картину. Я достаточно хладнокровен, чтобы учесть все ошибки. И вот, например, это, — он широким жестом указал на звезды, — вы, право, не можете предложить публике. Ваши звезды и чересчур крупны и вдобавок не мигают!
— Великий Озирис, не мигают! Неужели мне нужно еще объяснять вам, почему они не мигают?
— Если вы сами сознаете ошибку, то вам следует исправить ее прежде, чем показывать свои «картины» публике. Тут ведь дело не в колдовстве, насколько я знаю, а в механике.
— Да неужели вы все еще не поняли? Все еще не сообразили, где вы находитесь?
— Вы же не потрудились мне объяснить это. Но я не так глуп, чтобы не догадаться: вы решили использовать меня в качестве наивного зрителя, взятого прямо с улицы на одну из довольно неудачных, выражаясь мягко, репетиций сенсационной новинки вашего кинематографа.
— Репетиция! Кинематограф!