— Да, я честолюбивый солдат и с гордостью ношу цвета своей родины. Не забудьте, что я отпрыск старейшего и храбрейшего народа. Я — римлянин. А какая другая страна в наше время пережила более яркое возрождение? Мы не только объединились, мы стремимся отвоевать себе право господства над миром, которое принадлежит нам в силу тысячелетней давности.
Крафт вытянулся во фронт. — Перестаньте иронизировать, — сказал Эрколэ Сабенэ. — Не забудьте, что я итальянец.
— А я австрияк, подданный самого христианнейшего государства. Жаль, что вы не остались в вашем окопе. Для вас хватило бы еще задач на земле, и вы пока не нуждаетесь в небесных.
— Зато я нуждаюсь хотя бы в самом маленьком объяснении того, как и почему мы падаем на Марс!
— Взгляните на ваш собственный грудной спектр. Всякое небесное тело, как вам известно, обладает подобным спектром. Спектральный анализ! Это, так сказать, особый способ сигнализации каждого отдельного небесного тела. Мы с помощью радия получаем совершенно особый вид звездных спектров, более сильных и ярких, чем прежде; они точнейшим образом осведомляют нас об элементах каждого тела о его весе, величине, плотности и космической силе. Вот такой радиоспектр Марса и является для нас одновременно двигательным и управляющим аппаратом. Он действует подобно присасывающему диску, излучающему ток по направлению к планете, к которой мы стремимся. Посредством усиления этого тока мы преодолели силу земного притяжения… Чтобы оторваться от земли, нужно только обладать скоростью 11,5 километров в секунду. А мы можем с помощью тока, образовавшегося между Марсом и его радиоспектром — тут под нашими ногами — добиться гораздо большей скорости. Мы беспрерывно и беспрепятственно падаем сквозь эфир и мировое пространство, словно влекомые невидимою нитью через всю вселенную. С нашим радиоспектром и его током мы можем спуститься только на ту планету, к которой обращены наши ноги… Поняли вы что-нибудь из этого объяснения?
— Должен признаться, весьма мало.
— А вы больше понимаете, когда физик объясняет вам радиотелеграфию? Люди обыкновенного умственного склада в состоянии усваивать только чисто внешнюю, осязательную причинную связь. И никто ведь не понимает, какие «силы» управляют нашими хрупкими и остроумными аппаратами. Мы как бы оседлали невидимых коней. Мы называем их силами, но не имеем в сущности ни малейшего представления о том, что такое собственно «сила». Вскройте машину с ее сотнями колес, поршней, винтов и прочих частей механизма, самая сила останется неуловимой; она невидимкой одухотворяет лабиринт мертвых машинных частей и исчезает при малейшей порче в механизме.
Любознательность Эрколэ Сабенэ не получила полного удовлетворения. Он слушал с благоговением, но внутренний скептик дразнил его языком. Все эти изобретатели, физики и химики не являлись ли в конце концов чем-то в роде гениальных фокусников, уверяющих, что все — лишь ловкость рук, тогда как на деле тут несомненное колдовство? Они даже непостижимую природу подчинили себе и заставили проделывать фокусы!
— К сожалению, я знаю так мало, — сказал Эрколэ, — что совершенно не могу проверить то, что вы мне рассказываете. Вы с таким же успехом могли бы уверить меня и в том, что Луна или Марс сделаны из зеленого сыра. Вы говорите о радиоспектре, о котором я даже никогда ничего не слышал; да и вообще, в радии и в спектральном анализе я смыслю не больше, чем эти нашивки на моей груди. Но раз вы упоминаете о машинах, то будьте любезны, позвольте мне заглянуть хоть одним глазком в механизм вашего корабля: в колесах, поршнях и в динамике всегда есть нечто непосредственно убедительное.
— Наш механизм принесет вам одно разочарование, — сказал Крафт улыбаясь и вставая. — Разве вы не обратили внимания, что пол под нами не дрожит? Не слышно ни скрипа, ни треска. Здесь тихо, как во чреве мрака. Руль вы уже видели: он управляется сам собою; вы можете убедиться, что красное пятнышко, видимое в трубу, ни на йоту не изменяет своего положения в центре окуляра. Чего же вам еще?