— Семь вёрст до небес, и всё саратовский чай да лес, — поддел его Ливанов.
— Нема, пацан, тут ни якого леса, — повернулся к малорослому Ливанову простодушный Кравченко. — Хиба ж не бачишь…
— Где лес?.. Какой лес?.. Да тут и кустика не видно, смотри-ка… И верно, ребята, здесь глаже, чем у деда на лысине… — раздались голоса красноармейцев.
— Ох, невесело нам придётся здесь, товарищи, ой, как трудно… хватим горюшка, — послышалось дребезжанье Ливанова.
Но его тотчас оборвал Илюхин.
— Эй, ты, сердешный, не хнычь! «Трудно, трудно», — передразнил он Ливанова. И насмешливо добавил: — Легко только блины у тёщи есть. А мы, чай, не у тёщи в гостях, а на службе…
— Ото и есть, — подхватил Кравченко и вдруг рявкнул: — А бис его возьми, той лес! Нехай трусы злякаются… Бачь, хлопцы, яко раздолье ту-точки, — махнул он рукой вперёд, и все устремили свои взгляды туда же.
Когда подъезжаешь к Анадырю с моря, то видишь большой залив с одиноким скалистым островком впереди и кругом пустынную тундру без единого деревца; взор скользит, не задерживаясь, по невысоким горам левого берега лимана, перебегает на низменность правого, уходит вдаль, где темнеют горы, и внезапно удивлённо останавливается на двух далёких радиомачтах. Высокие, стройные, похожие на башню Эйфеля, они, подчёркивая пустынность окружающего, кажутся сначала миражем, а когда их реальность становится несомненной, сразу уничтожают чувство оторванности от мира, охватывающее человека в далёких, безлюдных местах.
На капитанском мостике, опираясь на поручни и разглядывая в# полевой бинокль эти башни, стоял командир отряда Воронцов, бывший амурский партизан, с окладистой крестьянской бородой. Чисто выбритый комиссар отряда Букин, из балтийских моряков, бывший комендор «Славы», а затем — лихой будённовец, слушал стоявшего на вахте старшего помощника капитана, изредка задавая ему вопросы. Когда они стали подниматься на мостик, старпом хотел было по привычке лихо удалить их с этого священного на всяком судне места. Но решительные, смелые глаза на твёрдых, обветренных лицах под кожаными шлемами-будённовками остановили его. И поглядывая то на внушительные маузеры в деревянных кобурах, то на ордена Красного Знамени, сверкавшие на гимнастёрках, расшитых поперёк груди стреловидными полосами синего — кавалерийского — сукна, старпом любезно пригласил: «Прошу, прошу…». Сейчас он словоохотливо рассказывал Букину о Камчатке и Чукотке, успевая в то же время всматриваться вперёд, взглядывать на большую морскую карту с проложенным на ней курсом «Индигирки» и отдавать время от времени неторопливые команды штурвальному.
— Прошли мыс земли Гека, — кивнул он в сторону удалявшегося мыса, ставшего белым от усевшихся на нём чаек. — Скоро будем на месте. Во-он у тех парижских башен… Под ними стоит и ваш пост Ново-Мариинский. Сейчас «Индигирка» идёт уже не в море, а в Анадырском лимане. Видите: и качки нет, и вода становится мутно-жёлтой, речной. Здесь, у Гека, мы бы вас и выгрузили, если бы на посту были белые. Ну, а теперь прямо на пост покатим.