— Во-он там, где сейчас еще солнышко, там, Гриша, наша Волга… А дальше Москва…
— Оце, друже, верно. Тильки нам треба смотреть осю сторону, — и Кравченко показал на восток.
Оттуда шла темь, она уже окутала лиман, его берега, шхуну и посёлок сумерками. Если бы не заря, ничего не было бы видно. Илюхин, повернувшись лицом к заре, сказал:
— А на чёрт мне смотреть на твой восток. Мне своя сторона больше нравится.
— Хиба ж она мне не мила? Тильки туточки граница…
Друзья помолчали. Кравченко зевнул и спросил:
— Слыхал, друже, як той американец брехав, шо вин сам зробив оцю шхунячку. Чи то правда, чи ни?
— Правда?! От такой правды он не был бы богат, а стал бы горбат… Мог бы он один хоть ту мачту вон поставить? А мог мотор сделать? Брешет собака. Кто-то делал, а он подгонял. Волки на всём свете одинаковы, чай.
— Оце верно, Мыкола. А-а-а… — зевнул Кравченко. — Дуже политычный ты стал, прямо як комиссар… А-а-а… Ой, друже, спать хочу. Скоро отлив начнётся, А-а-а…
Кравченко стал зевать раз за разом. Зевота заразительна, и, глядя на него, Илюхин тоже нет-нет да и растягивал рот.