— Повесим, — ответил Найда не колеблясь.
— Эх, кацо, так нельзя, — сказал Гапаридзе— Надо все по закону — надо сначала судить.
— Мы и будем судить, — глухо произнесла девушка, для которой, наконец, наступил час возмездия — она ждала его долго, Ждала с нетерпением и страхом. — Здесь будем судить, — добавила она, потупясь и нахмурив брови.
— Здесь, — согласился Найда. — Да и судить нам не долго… Все мы обвинители, — и он окинул взглядом подошедших остальных партизан. — А вы, товарищи, — повернулся он к десантникам, — будете судьями, как лица, можно сказать, объективные… Я, — продолжал Найда с силой, — я обвиняю этого человека в предательстве Родины, в том, что без всякого принуждения он пошел в услужение к лютым врагам нашим, чтобы погубить партизан… А с врагами разговор у нас один — смерть!
— Этого человека, — начала девушка почти шопотом, с хрипотцой в голосе, — я любила… говорю это прямо, не таясь… Но он предал все… и любовь мою тоже… Стыдно мне, товарищи, что не распознала я его, поверила его льстивым книжным словам о великой любви к Родине, о подвигах во имя Родины, на алтарь которой — это его лживые слова — он готов был положить свою жизнь, как ее клали великие революционеры всех времен и народов… Да, товарищи, он говорил красиво, он умел говорить красиво, но каждое его слово оказалось черным, как его душа… А с предателями у нас один разговор — смерть!
Выговорив последнее слово, девушка вдруг стала бледной, как березовая кора, и руки у ней обвисли, как сломанные сучья. Закрыв глаза, она прислонилась к дереву и затихла, обессиленная.
Наблюдавший за ней Кравчук понял ее мужество, ее великое страдание, потому что не сразу и не легко вырвать из сердца свою первую чистую девичью любовь.
После Веры выступил следующий партизан.
— Я знал этого человека мало. Но встречаться приходилось — он был телеграфистом, я — путевым обходчиком. Я к тому это говорю, товарищи, что никакого значения не имеет— кто, как знал друг друга до войны. Во время войны человек раскрылся. А этот раскрылся так, что хуже и не бывает… Предать свою Отчизну, друзей, свою любовь, все самое дорогое для человека может только самая черная душа, у которой нет ничего святого… Я все сказал, и последнее мое слово — смерть!
Тем временем Найда вынул из дорожного мешка тонкую и длинную веревку и, приспосабливая петлю, поглядывал вверх, выбирая сук покрепче.