- Да, скоро два года исполнится, как ты окончил консерваторию. Ну, собирался первое время с силами, а затем уже давно надо было уехать. Если ты хочешь быть знаменитым и уважаемым артистом, занимать подобающее положение, то ты должен ехать заграницу, должен быть признан там, — настаивал Эльснер.
— Я уже давно приготовил для него деньги на дорогу и на первое время, пока он заработает своими концертами, но сын мой все откладывает отъезд.
— Фричек, мой дорогой, я понимаю, что тебе тяжело покинуть родной дом, расстаться с нами, с сестрами, с друзьями, с Варшавой, где тебя все любят и ласкают, но надо ехать, мой дорогой сынок, — и пани Юстина обняла сына.
— Ах, мама, ты одна меня понимаешь. Покинуть вас всех так трудно, что я, конечно, стараюсь оттянуть этот ужасный отъезд. Мауриций, и ты заодно с отцом и паном Эльснером! Ведь ты тоже уже год как кончил, а что-то я не вижу, чтобы ты собирался заграницу.
— Фридерик, как ты можешь сравнивать меня и себя? Разве у меня твой талант, твоя гениальность, разве я могу рассчитывать на славу, такую, какая ждет тебя?
— Ну, запел старые песни. Так меня и ждут в Вене и Париже. Нужен я им там, как прошлогодний снег.
— Спроси пана Эльснера, если не веришь мне! — сердито ответил Мохнацкий.
— Конечно, слов нет, Мауриций — талантливый музыкант. Он будет хорошим педагогом, но для гениального композитора и блестящего виртуоза у него нет данных. А тебе надо слышать и изучить не наш варшавский оркестр, а парижский оркестр или оркестр Миланской оперы; надо слышать тамошних мастеров, надо слышать чудесное итальянское пение, а не здешних учениц Соливы, — ответил Эльснер.
— Что ж делать. Вы так настаиваете, что мне приходится ехать. Титусь Войцеховский писал мне, что он в ноябре едет заграницу, и я поеду тогда, вдвоем будет веселее ехать; все-таки я буду не один...-согласился Фридерик.
— Значит, решено: в начале ноября ты едешь? — обрадовался Николай Шопен.