воля — к свободе.
«Дух дышит, где хочет»: Он не терпит ни внешнего принуждения, ни — тем более — раболепного низкопоклонства. Истина и добро не полноценны в плане божественного мироздания, если они не осуществляются человеком свободно, а поэтому нет и полноценной человеческой личности без свободы, без свободы духовного творчества. Без нее мертвеет и костенеет язык мыслителя, писателя и поэта, и художник превращается в ремесленника; без нее увядает мысль и гаснет вдохновение; чахнет дарование, талант и гений; умирает искусство и наука; иссякает великий, божественный дар слова, и литература превращается в какой-то жалкий подголосок той или иной «политграмоты», Поэтому и всякое умаление свободы духа неизменно оказывается нарушением и поруганием божественного начала в человеке.
Но как нарушенная правда превращается в ложь, а искаженное добро становится злом, так и извращенная свобода неминуемо претворяется в свою противоположность, переходит в соблазн и искушение, вырождается либо в разгул и распущенность, либо в насилие и произвол.
* * *
Н. В. Гоголь сказал когда-то, что дьявол — «обезьяна Бога». Надевая на себя личины Правды, Добра и Свободы, он искажает эти извечные, божественные начала и сеет лишь ложь, зло и рабство. Все творчество Гоголя — непрерывная и упорная борьба с чортом, а оружие его в этой борьбе — смех, холодный и острый клинок сатиры: зло жалко, ничтожно, смешно в своем безобразии, как жалок, смешон и ничтожен сам чорт. Одного не видел, не хотел видеть писатель: великого соблазна искушения, который опирается на врожденное человеку чувство Красоты, когда злое начало является взорам в облике чего-то поистине прекрасного, вернее — кажущегося прекрасным; в облике, в котором нет ничего уродливого, смешного, «комичного».
В своей юношеской поэме «Демон» М. Ю. Лермонтов рисует образ Соблазнителя, опасный именно своею трагическою красотою, влекущей к себе доброе и высокое стремление «помочь» и «спасти», заложенное в божественной природе души человеческой:
«О, выслушай из сожаленья:
Меня добру и небесам
Ты возвратить могла бы словом, —
Твоей любви святым покровом