По поводу записок Д. H. Шипова было недавно высказано предположение, что если бы русская интеллигенция оказалась более уступчива и если бы старое земство сыграло ту роль умеренного центра, на которую ему давала право его деловая опытность, то весь ход русских событий мог бы сложиться иначе.
Не буду отрицать вредных последствий интеллигентского максимализма, с которым и мне лично приходилось немало бороться. Но ведь говорящие так забывают, что власть не могла сговориться не только с максималистами. Муромцев даже понравился своей умеренностью, Шипов от его имени обещал вполне приемлемую программу, был поощрен и обласкан, а в результате оказалось, что с ним вели просто двойную игру. Шипов, как кандидат, был еще более сговорчив; он не только не отказывался, но почти навязывал себя. H. H. Львов и Гучков были еще податливее и твердо уверовали в политическую честность и личную прямоту Столыпина. И все-таки, из всей этой готовности служить — ничего не вышло.
Правда, нам говорят, что в промежутке «соотношение сил» изменилось. Был пропущен момент, и умеренные стали не нужны. Но ведь именно потому и не вышло ничего, что они были нужны только до первой перемены в «соотношении сил». Не говорю уже о том, что русские политические партии были слишком юны, и общественные силы слишком неорганизованны, чтобы иметь возможность гибко маневрировать и «не пропустить момента». Но и по существу, победа, основанная только на ловле момента, была одинакова непрочна и для той, и для другой стороны. «Соотношение сил» в пользу старого было прочнее и постояннее быстротечной революционной конъюнктуры. Однако же, и основанная на этом соотношении сил политика Столыпина могла лишь отсрочить революцию на десять лет, причем эта отсрочка сопровождалась чрезвычайным углублением революционного процесса.
Только государственное предвидение могло предупредить надвигавшуюся катастрофу. В рядах общественности это предвидение вовсе не было такой уже редкостью. Мы видели, что Шипов ставил в беседе с Николаем II совершенно верный диагноз.
Но эти предостережения натолкнулись на такую толщу непонимания и закоренелых предрассудков, которая не вполне пробита в этих слоях даже и теперь, после двух революций. В придворных кругах полное незнание русской общественности создавало такие грубые ошибки перспективы, при которых самая элементарная интрига царедворца легко одерживала верх над государственной проницательностью. Вот почему и серьезный компромисс был невозможен, а несерьезный — бесполезен. Общественность тщетно указывала на мели и подводные камни на пути государственного корабля.
«Кормчий» (так называли Столыпина) слишком мало верил в силу нового и слишком полагался на силу старого, чтобы вовремя заметить опасность. Он думал, что, в самом деле, его только «пугают», и ответил своим знаменитым: «Не запугаете».
Многие тогда увлеклись красотой позы и поверили в убежденность оратора. Я не поверил и тогда же ответил Столыпину в печати: «Не обманете». Теперь уже ясно, что обман должен был быть двойной для полного успеха: обман вверх и обман вниз. Что касается первого, враги Столыпина наверху, не дожидаясь даже конца его эксперимента, стали разочарованно упрекать его:
«Вы обещали успокоить Россию, а успокаивали только Государя». Что касается обмана книзу, — обмана при посредстве «удовлетворения насущных нужд всех классов», (включая и «влиятельных евреев»), при помощи А. И. Гучкова и созданного им правительственного большинства Государственной Думы, — этот обман был понят и разоблачен еще скорее.
И великая Россия, вместо того пути демократических реформ, на который звала подлинная (без кавычек) русская общественность, была направлена на путь «великих потрясений» — услужливыми руками царедворца и честолюбца, но не государственного человека — П. А. Столыпина.