— Потому что, видите ли, эти проклятые сапоги… Они страшно скверно снимаются… не слезают.
Движением, которому я постаралась придать грацию, гибкость, и даже некоторый вызов, я опустилась против него на колени.
И в то время, когда я помогала ему снимать мокрые и грязные сапоги, я почувствовала, что его ноздри возбужденно задвигались от аромата моих волос, а глаза с возрастающим интересом следили за контурами моего корсажа и всего, что можно было различить сквозь платье… Внезапно он забормотал:
— Черт возьми! Селестина… Вы дьявольски хорошо пахнете…
Не поднимая глаз, я наивно спросила:
— Я, сударь?
— Конечно… вы! Черт побери! Надо полагать, что эти духи не от моих ног…
— О! Сударь!..
И это «О! Сударь!» было в одно и то же время протестом в защиту его ног, и дружелюбным упреком-за его фамильярность… Понял ли он это?.. Думаю, что да. Потому что он снова, с большей уверенностью и даже с легкой дрожью в голосе, повторил:
— Селестина! Вы дьявольски хорошо пахнете… Дьявольски хорошо…