Но Жозеф говорит серьезным, отеческим тоном:
— Это теперь невозможно, Селестина…
— Ах! я хочу сейчас же! Мой миленький Жозеф!..
Он освобождается из моих объятий легким движением…
— Если бы это было так, ради шутки, Селестина… понятно… Да, но это серьезно, навсегда… Нужно быть благоразумными… Нельзя… пока священник не благословит…
И мы останавливаемся друг против друга; он, с горящим взглядом и прерывающимся дыханием… я, разбитая, с кружащимися мыслями, и пламенем, разлитым по всему телу…
XV
20-го ноября.
Жозеф уехал, как это было условлено, вчера вечером в Шербург. Когда я спустилась вниз, его уже не было.
Заспанная Марианна, с опухшими глазами, отхаркиваясь, накачивала воду. На кухонном столе стоит тарелка Жозефа с остатками супа и пустая бутылка из-под сидра… Я волнуюсь и в то же время довольна, так как я чувствую, что с сегодняшнего дня открывается предо мной новая жизнь. Чуть брезжится; холодно. Позади сада виднеется в густом тумане спящая деревня. Я различаю доносящийся до меня издали, из невидимой долины, еле слышный свисток локомотива. Поезд увозит Жозефа и мою судьбу… Я отказываюсь от завтрака. Грудь мою давит что-то тяжелое, как камень… Я уже не слышу свистка… Туман густеет и окутывает сад…