Ее ноздри, всегда раздувавшиеся, как паруса от морского ветра, сделались тоньше. Я думал, что она вот-вот лишится чувств.
— Клара! — умолял я. — Вы же видите, что это невозможно, и что есть такая степень ужаса, которую вы сами не можете преодолеть.
Я протянул ей обе руки. Но она оттолкнула их и, сопротивляясь недомоганию всею неукротимой энергией своих хрупких органов, сказала:
— Вы с ума сошли? Идем, мой милый, скорее, идем скорее!
Однако, она все-таки понюхала соли.
— Вот вы совсем бледный и идете, как пьяный, я не больна, я очень хорошо чувствую себя, и мне хочется петь.
И она начала петь:
Ее одежды — летние сады –
И…
Она слишком напрягла свои силы, голос у нее вдруг застрял в горле.