Так как не было видно, что мы сочувствуем ему, что, скорее, его жалобы старого чиновника надоедают нам, то палач повторил, напирая на слова:
— Колоссальный! Ко-лос-саль-ный!
— А что это за мучение при помощи крысы? — спросила моя подруга. — И почему я совершенно его не знаю?
— Шедевр, миледи, настоящий шедевр! — подтвердил зычным голосом толстяк, дряблое тело которого еще более ушло в траву.
— Я согласна. Но в чем же дело?
— На самом деле, шедевр! И вы видите ли, вы совсем не знаете его… никто не знает. Какая жалость! Как же вы хотите, чтобы я не был униженным?
— Вы можете описать его нам?
— Могу ли? Конечно, да, могу… Я сейчас вам все объясню, а вы судите сами. Слушайте.
И толстяк продолжал, точными жестами обрисовывая в воздухе формы:
— Вы берете осужденного, очаровательная миледи, или кого-либо другого — потому что для успешного действия моего снаряда необходимо, чтобы наказуемый был к чему бы то ни было осужден; вы берете человека, насколько возможно молодого, сильного, у которого были бы очень упругие мускулы, исходя из того принципа, что чем больше силы, тем сильнее будет борьба, а чем сильнее печаль, тем больше муки. Хорошо. Раздеваете его. Хорошо. И когда он будет совершенно голый, — понимаете, миледи? — вы заставляете его согнувшись стать на колени на землю, к которой прикрепляете его цепями, прикованными к железным кольцам, сжимающим ему затылок, запястья, колени. Хорошо. Не знаю, достаточно ли понятно я объясняю? Тогда в большой горшок со сделанным на дне небольшим отверстием — цветочный горшок, миледи, — вы сажаете огромную крысу, которой в течение двух дней не давали пищи, чтобы возбудить ее свирепость. И этот горшок с крысой, как огромную кровососную банку, вы, посредством крепких ремней, привязанных к надетому на него кожаному поясу, герметически прикрепляете к ягодицам осужденного. Ах! Как это понятно!