За рекой – янки, кругом стрельба, негры с полей что ни день бегут, и никто не знает, что с нами будет. Я думала – ума решусь. А мисс Эллин – ну хоть бы что, такая ж, как всегда. Только о дочках очень тревожилась, что нету у нас ни лекарств, ничего. И как-то раз – мы в ту ночь почитай что раз десять обтирали их, бедняжек, – она и говорит мне: «Мамушка, я бы, – говорит, – продала бы, кажется, душу дьяволу за кусочек льда, чтобы положить на лоб моим дочкам».
Она сюда никого не пускала – ни мистера Джералда, ни Розу, ни Тину, никого, только меня, потому как я-то тифом раньше переболела. А потом он свалил и ее, и я сразу увидала, мисс Скарлетт, что тут уж ничем не поможешь.
Мамушка выпрямилась и вытерла фартуком слезы.
– Ее сразу скрутило, и даже этот добряк – доктор-янки – ничего поделать не мог. Она, мисс Скарлетт, не понимала ничего. Я, бывало, кличу ее, кличу, говорю с ней, а она даже и не узнает своей Мамушки.
– А про меня.., она вспоминала? Звала меня?
– Нет, ласточка. Она думала, что она опять в Саванне, опять девочка еще. И не звала никого.
Дилси пошевелилась и опустила уснувшего ребенка себе на колени.
– Нет. Она звала, мэм. Одного человека звала.
– Цыц ты! Заткни свою краснокожую пасть! – Мамушка, дрожа от возмущения, повернулась к Дилси.
– Тише, Мамушка, тише! Кого она звала, Дилси? Папу?