{…[дня], который я всегда буду считать самым ужасным и память о котором всегда буду чтить, ибо такова, о боги, была ваша воля[508]…[дня], который я… буду считать самым ужасным… — Вергилий. Энеида, V. 40–50. (лат.)}
я томительно прозябаю; и даже удовольствия, которые мне случается испытывать, вместо того, чтобы принести утешение, только усугубляют скорбь от утраты. Все, что было у нас, мы делили с ним поровну, и мне кажется, что я отнимаю его долю;
Nec fas esse ulla me voluptate hic frui
Decrevi, tantisper dum ille abest meus particeps.
{И я решил, что не должно быть больше для меня наслаждений, ибо нет того, с кем я делил их[509]…не должно быть больше для меня наслаждений… — Теренций. Сам себя наказующий, 149–150. (лат.)}
Я настолько привык быть всегда и во всем его вторым «я», что мне представляется, будто теперь я лишь полчеловека.
Illam meae si partem animae tulit
Maturior vis, quid moror altera, Nec carus aeque, nec superstes Integer? Ille dles utramque
Duxit rulnam.
{Если бы смерть преждевременно унесла [тебя], эту половину моей души, к чему задерживаться здесь мне, второй ее половине, не столь драгоценной и без тебя увечной? Этот день обоим нам принес бы гибель[510]Если бы смерть преждевременно унесла [тебя]… - Гораций. Оды, II, 17, 5 сл. (лат.)}