— Слишком много вы плакали, барыня, а для кожи хуже не придумаешь: слезы ведь ее сушат. Кровь-то в воду превращается.
— Да и годы берут свое, — грустно заметила графиня.
— Ох, что вы, барыня, вы же еще молодая! — воскликнула девушка. — Отдохнете с недельку — и все как рукой снимет. Только вот гулять надо, барыня, да стараться больше не плакать!
Одевшись, графиня спустилась в парк и впервые после смерти матери пошла в садик, где когда-то любила ухаживать за цветами и делать букеты, потом вышла к реке и до самого завтрака гуляла по берегу.
Садясь за стол против мужа и рядом с дочерью, она сказала, чтобы узнать, что думают они:
— Мне сегодня лучше. Должно быть, я уже не такая бледная.
— Ну нет, выглядишь ты еще очень неважно, — заметил граф.
Сердце ее сжалось, глаза увлажнились: ведь она уже привыкла лить слезы.
До самого вечера, и на другой день, и в последующие дни, думала ли она о матери, думала ли о себе самой, она все время чувствовала, что рыдания подступают к горлу и вот-вот прорвутся, но она не хотела, чтобы полились слезы, проводя на щеках морщины, и удерживала их, нечеловеческим усилием воли заставляла себя думать о вещах посторонних, овладевая своей мыслью, подчиняя ее себе, отвлекая ее от своего горя; она старалась утешиться, рассеяться, не думать больше о печальных предметах, чтобы вернуть себе здоровый цвет лица.
Главное, ей не хотелось возвращаться в Париж, не хотелось встречаться с Оливье Бертеном до тех пор, пока она не обретет свой прежний облик. Она очень похудела; понимая, что женщина в ее возрасте должна быть полной, чтобы сохранить свежесть, она старалась нагулять себе аппетит в полях и лесах и, хотя возвращалась домой усталая и не чувствуя голода, старалась есть много.