Она открыла окно, чтобы подышать ночным воздухом, и, опершись локтями на подоконник, загляделась на луну.
Легкий шорох заставил ее посмотреть вниз. Перед домом прогуливался Оливье, «Почему же он сказал, что идет к себе? — подумала она. — Почему не предупредил меня, что выйдет снова, не попросил меня пройтись вместе с ним? Ведь он прекрасно знает, как я была бы счастлива! Что же у него на уме?» Мысль о том, что он не захотел погулять с нею, что он предпочел побродить в эту чудную ночь один, с сигарой во рту, — она видела красную огненную точку, — один, когда он мог доставить ей радость побыть с ним, мысль о том, что он не нуждается в ней постоянно, что он не желает постоянно ее видеть, заронила ей в душу новое зерно горечи.
Она уже хотела закрыть окно, чтобы больше не видеть художника, не поддаться искушению окликнуть его, как вдруг он поднял глаза и заметил ее.
— Вы мечтаете, глядя на звезды, графиня?
— Да и вы тоже, как я вижу, — отвечала она, — Я просто-напросто вышел подымить.
— Что же вы не сказали мне, что выйдете? — не удержалась она.
— Я только хотел выкурить сигару. Впрочем, я уже возвращаюсь.
— В таком случае спокойной ночи, мой друг!
— Спокойной ночи, графиня!
Отойдя от окна, графиня села на низенький пуфик и заплакала; горничная, которую она позвала, чтобы та раздела ее на ночь, увидела, что у нее красные глаза, и участливо сказала: