— Да, если это будет не слишком долго.
— Ах, какой дерзкий! Слишком долго, когда здесь я! Вы считаете, что я еще маленькая!
— Нет, — отвечал он, — не такая уж маленькая, как ты думаешь.
Он чувствовал, что его сердце полно желанием нравиться, быть обворожительным и остроумным, как в самые пылкие мгновения его юности, — одним из тех инстинктивных желаний, которые тысячекратно увеличивают все наши возможности обольщать и заставляют павлинов распускать хвост, а поэтов — сочинять стихи. Слова приходили к нему на язык легко и быстро, и он говорил так, как умел говорить, когда бывал в ударе. Девочка, заразившись его воодушевлением, отвечала ему со всем тем лукавством, со всем тем игривым остроумием, которые созревали в ней.
Вдруг, возражая ей на что-то, он воскликнул:
— Но ведь я часто это от вас слышал, и я отвечал вам…
— Как? Вы больше не говорите мне «ты»? — со смехом перебила она. — Вы принимаете меня за маму!
— Знаешь, твоя мать уже сотни раз твердила мне об этом! — покраснев, пробормотал он.
Красноречие его иссякло; теперь он не знал, о чем говорить, и ему стало страшно, необъяснимо страшно в присутствии этой девочки.
— А вот и мама, — сказала она.