— Чево изволите, ваше превосходительство? — стрункой вытягивалась озорница Дуня.
— Не осрамись, говорю, в церкви.
— Чем, ваше превосходительство?
— Не подпишись под обыском: сержант Иван Никитин руку приложила.
— Нет-с, ваше превосходительство, этого никогда не будет.
Фон Вульф не мог не любоваться миловидностью этой бойкой девушки. Как охотно он променял бы на нее свою невесту! После того, что она над ним проделывала, в душу его засело чувство недоверия к этой особе: он не мог не возмущаться тем, что она ложью, обманом заманила его в Россию, точно в западню. Правда, это она сделала из любви к нему; но этим она заставила потускнеть, как тускнеет поверхность зеркала от дыхания, его дружеское, доверчивое чувство к ней.
Как бы то ни было, пир вышел на славу. Особенное оживление трапезе придавали неугомонная Дуня и Макар. Последний, по своей мешковатости и тупости, никак не мог войти в роль заговорщика и, говоря с Дуней, постоянно называл ее "барышней".
— Как ты смеешь, олух, называть меня барышней, — озадачила она его, — я сержант.
— Виноват, барышня… то бишь сержант, — поправлялся Макар.
Все смеялись, и Макар приходил еще в большее смущение.