Шмидт предлагает:
— Нужно с партией связаться, просить помощи, работников, литературы. Ехать нужно через фронт.
— Одному ненадежно: заарестуют — и никто не будет знать, будешь поджидать тут до прихода красных. Стой, — и он задумчиво проговорил:
— Знаешь, Шмидт, есть у меня на примете парень, косорукий. Через фронт перебираться — в самый раз. Вот с ним и поеду, а ты подбирай, прощупывай ребят… Вот только согласится ли он… Да ты, может, знаешь его — Левченко Емельян, ну?.. Живет на 1-й линии, такой бледный, худой, лицо узкое. Знаешь?.. Сомневаешься? Нетвердый?… Ничего, проверим, не подойдет — другого подыщем. Есть такое дело?
И Емельян согласился. С’ездил с ним Мурлычев в Советскую Россию; вернулись возбужденные, веселые, наперебой рассказывают о тысяче приключений и опасностей поездки; каждого подмывает хвастнуть, как они держались молодецки, не хуже настоящих подпольников. Они связались в Курске с Донбюро, получили 5000 рублей и корзину воззваний ВЦИК.
Донбюро предлагает представить план работы. Какой же им план? Чутье подсказывает: нужно типографию наладить, размножать воззвания, выпускать газету. Кто будет писать? Да уж как-нибудь сами. Связались с наборщиком Селивановым — он старый член партии, и к тому же одной ноги не имеет, тоже кстати, — кому он нужен? Через него купили шрифта пуда два, бумаги с пуд. Бумага приметная, розовая, да для начала сойдет. Перетащили в сумерках свою драгоценность в квартиру Мурлычева. Живет он с родителями — отец-старик, мать — не подозрительно. Летом русская печь не топится — в ней и сложили.
Но как это сложить, спрятать все это и не попробовать, не увидеть своими глазами долгожданные воззвания своей работы? Попросили Селиванова, тот набрал воззвание, обложил пластинками гранки, плотно обвязал их, прокатил валиком по краске и по гранкам. Наложил лист бумаги, одной рукой придержал, другой — провел щеткой по бумаге несколько раз — и воззвание, свеже-пахнущее готово. Сделал несколько оттисков — конечно, не то, что в настоящей типографии, рыхлые буквы выходят, иногда мажет, двоит, — но ничего, читать можно.
И пошла работа. Вечерами отпечатают сотню-полторы воззваний, газет, а ранним свежим утром, когда на заводы потянется бурливая рабочая молодежь да суровые отцы их — пошли по рукам воззвания. Рабочие оживились: «Наши работают, здесь же; несколько ловких ударов в сердце врага — и он будет разбит!» А ребята подбирают товарищей, осторожно подходят к каждому рабочему: знают, что в их среду влипают шинков. Организовали ячейку на заводе «Лели», в трамвайном депо, на гвоздильном заводе, среди портовых грузчиков, на водопроводе. В случае чего — перекинул пачку воззваний, а там они уже сами разлетятся по рукам. Работать легче.
Тут брат Шмидта видит — неисправим парень, — предложил ему: «Или — или». Пришлось уйти с завода и целиком отдаться нелегальной работе. А Емельян тем временем банку с тестом — под обрубок руки, воззвания в трубочке — в карман, и пошел. Кому он нужен, калека несчастная? А он все норовит наклеить под носом стражника, в самом опасном месте.
Но Донбюро требовало план, как условие для признания организации. И зачем им этот план? Мурлычев — к Шмидту: «Садись, чего-нибудь там пропиши, ты — грамотней». Состряпали, собрали делегатов от ячеек рабочих, утвердили. Снова послали Емельяна в Донбюро: парень оказался находчивый.