— Господи Исусе… Анчихристы какия, что творится на белом свете…
Потом старик начал говорить о сыне-офицере, потом запел что-то старинное. Георгий взялся «дишканить» и хоть и слов не знал, но ничего, выходило. А Илья под рокот говора, под песни размечтался…
Вспомнил, что им нужно торопиться: опоздают — смерть. Поднялся:
— Спать пора. Только, пожалуйста, не опоздайте с лошадьми.
Раздобревший старик тяжело поднялся:
— Будь уверен, сынок. Как петухи прокричат — и кони будут готовы.
У родных. Связь. У бедного казака.
Приехали в станицу — уже одинокие торговки, гулко поскрипывая снегом, шли серыми тенями на базар.
Георгий махнул по задворами к себе. Илье можно было пройти только через станицу. Георгий дошел спокойно, у Ильи получилось неладно. Вошел во двор, точно в западню: постучишь, а выйдет казак или офицер. Может-быть, в этом районе целый отряд размещен, во дворах — дневальные. Куда побежишь?
Тут-то ему и пришлось… Уж он и стучал, и к окну подходил, и шапку снимал, и пальто расстегивал не узнают, хоть тресни. Мать не узнает! Вся семья всполошилась — отца дома не было, — старшин брат командует: детишек — к окнам, матери — кочергу, сам — за топор. Высунется из-за двери наполовину, лампа в руке: «Ну, чего тебе нужно?» Мать из себя выходит: «И какого тебе чорта нужно, проваливай, пьяная морда!» (У Ильи же голос хриплый после испанки). Что тут делать? Совсем рассвело. Начал рвать дверь коридорчика, сорвал крючок — и к другой двери: «Мама, это — я»…