Часто бывает в их «штабе» Илья, подолгу просиживает у них, слушает бесконечные разговоры, песни. А они, опьянившие себя романтикой, меланхолично-мечтательные, старые, «вусатые», а пара даже с оселедцами на бритых головах, живописно сидят в хате на полу, скамейках, сундуке, кровати, изображая собой уголок Запорожья. Иные ухитрились продырявить длинные палки с набалдашниками и курить через них табак. Это почему-то считается у них особенным шиком; на других какое-то демократическое тряпье, и лишь молодые офицеры выглядят естественно.
Поднимет кто-либо многозначительно седеющую голову, вздохнет глубоко и выпустит струю воздуха под моржовые «вусы»:
— Надсмеялысь над ридной Кубанью деникиньски холопы, отибралы наши вольности…
И начнется разговор:
— Правду казав Макаренко: «Да хиба ж Кубань так нещасна, що не могла породить двух-трех порядочных генералив?»
Топнет ногой грозный «лыцарь», угрюмо склонившийся на скамейке и скажет:
— Рада, наша рада стояла, як нерозумни диты, колы Врангель говорив про змину ии, рады…
А Пилюк поднимается в своей черкеске, двинет в воздух кулаком — и скажет:
— На груди его была дощечка: «За змину России и кубанскому козачеству»… Он был в форме кубанского казака. Не Калабухова повесилы, — кубанского козака…
— Охвицеры Покровского леквизирувалы для него автомобилю председателя правительства.