— Очень просто. Офицер знакомый арестовал, отослал со стражником…
— Надо ж тебе было шататься среди бела дня по городу, сколько раз тебе говорил.
— А раньше… Видишь, живой? Чего еще тебе надо? Узнали мою фамилию, а обвинений мало — послали для следствия на родину, в тюрьму. О подполье никто не догадывался — я сказал, что скрывался, опасаясь вернуться, — а грехи у меня в станице ведь маленькие были: только что в дружине служил. Привезли в станицу — узнали ребята, сволочи, и начали доносы писать. Бориса знаешь? Он меня видел в Орловке, когда я туда заезжал еще до ростовского подполья, летом. У меня же мандат был от Донского правительства, а Борис работал в совете. Так он, чтобы себе карьеру создать, донес, что я член Донского правительства. Ну, потом «Григория Ивановича» помнишь? Придурковатый. Он что-то где-то слышал, что я — комиссар, — и тоже донес. И еще кто-то наговорил. Сижу я — наши хлопочут. Подкупили следователя. И все-таки одиннадцать месяцев парился. Тоскливо, конечно, было… Твоя мать там сидела…
Илья, будто туча на него набежала, спросил тихо:
— Жива?
Георгий еще тише, серьезно ответил:
— Умерла… Рыжик замучил.
— Но где же сестры, брат? Об отце ничего не слышал?
— Не знаю…
Настало тягостное молчание. Но Илья очерствел — он быстро встряхнулся: