— Разве не хуже будет, если такие машины выйдут на поля? Мы делали вездеход, и наш комбайн должен быть им! Вы просто, наверное, переутомились, Николай Николаевич, — ответил Иванов, снова потянув руль влево.
Кутров положил руки на колени.
— Правьте сами. Еще метра два-три налево, и, по-моему, комбайну конец…
Иванов смотрел через переднее стекло кабины на воду, тонким слоем покрывавшую здесь почти все поле. Кое-где прыгали испуганные, полузаснувшие от холода лягушки. По воде разбегалась кругами рябь, вызванная шлепаньем гусениц комбайна.
Иванов на миг представил себя на месте Кутрова. Как тяжело будет ему, если с машиной случится что-нибудь скверное! Комбайн, может быть, его последнее детище… Сегодня вечером он вернется домой, разбитый, усталый. И, как всегда, на пороге улыбнется жене, словно ничего не произошло, и какой-нибудь шуткой ответит на беспокойный вопрос об испытании комбайна, в гибели которого будет виноват он, Иванов.
Стоит только повернуть немного вправо, и комбайн снова будет на грунте, с которым он может справляться, Но ведь сам Кутров будет, конечно, жалеть потом об этой предательской минуте слабости, помешавшей итти прежней дорогой.
Иванов наметил конец пути — большой бугорок, до которого обязательно надо было добраться. Казалось, сердце инженера двигалось вперед-назад, вперед-назад вместе с поршнями мотора, дотягивая комбайн до цели, преодолевая трудный участок пути. Но еще на половине дороги к бугру, который потом так часто снился Иванову со всеми подробностями, как будто навсегда сфотографированными глазом, дрогнул комбайн. Он накренился и словно застонал горестно и протяжно.
— Приехали, — сказал Кутров, тяжело шагнув из кабины. Пальцы его, зачем-то торопливо расстегивавшие пуговицы пальто, дрожали… Через несколько минут у комбайна были Устименко и директор, бледный, сразу потерявший свою уверенность. Он бросился к Иванову, крича что-то неразборчивое. Кутров быстро открыл кожух, чтобы посмотреть, что случилось.
Пошел дождь, и на сверкавшие медью и сталью, самые сокровенные детали комбайна потоками полилась вода, Теперь это было не страшно.
— Неисправимо… — сказал Кутров, опуская руки, бессильно прислонившись к мокрой гусенице, облепленной глиной.