— Ты сама видела, — сказал он, — я сделал все что мог.
— Да. Ну и что же? Они поедут? Ах, Филипп, это уже слишком!
— Но что я должен был делать, милая? Не могу же я все-таки быть с ними грубым.
— Нет, но ты мог выдумать какой-нибудь предлог, сказать, что мы едем в другое место.
— Они все равно поехали бы. Впрочем, не стоит делать из этого трагедию. Ты увидишь — они очень милые люди, и тебе будет очень приятно провести несколько дней в их обществе.
— В таком случае, вот что, Филипп: поезжай с ними один. Меня лично это нисколько не привлекает.
— Ты с ума сошла! Они ничего не поймут. И потом, я нахожу, что это не слишком любезно с твоей стороны. У меня не было никакого желания уезжать из Парижа; ты сама просила меня, я согласился, чтобы доставить тебе удовольствие, и теперь ты предлагаешь мне ехать одному.
— Не одному… С самыми дорогими твоими друзьями.
— Изабелла, я устал от этой нелепой сцены, — сказал Филипп с резкостью, какой я раньше в нем никогда не замечала. — Я ничем не виноват перед тобой. Вовсе не я пригласил этих Вилье. Они сами пригласили себя. Впрочем, мне нет до них никакого дела. Я никогда не ухаживал за Соланж… Хватит с меня, — продолжал он, отчеканивая слова и шагая взад и вперед по столовой. — Я чувствую в тебе такую ревность, такую настороженность, что не могу уже свободно сказать слова, сделать жеста… Ничто не обедняет жизнь так, как это, уверяю тебя…
— Что обедняет жизнь, — ответила я, — так это стремление приобщить к ней весь мир.