Долгое время он узнавал меня, но он был в такой прострации, что не мог говорить, и только благодарил меня глазами. Потом у него начался бред. Был один ужасный для меня миг, на третий день болезни, когда ему вдруг почудилось, что возле него сидит Соланж. Внезапно, посреди ночи, он заговорил со мной, с трудом шевеля языком.
— Ах, — сказал он, — вы пришли, моя маленькая Соланж, я знал, что вы придете; это так мило.
Ему очень трудно было выговаривать эти слова, но в устремленном на меня взгляде была нежность и безнадежное отчаяние.
— Моя маленькая Соланж, поцелуйте меня, — прошептал он, — теперь вы можете, я так болен…
Не отдавая себе отчета, что делаю, я наклонилась, и он принял с моих губ поцелуй Соланж.
Ах, Филипп, если бы ты знал, как охотно я дала бы тебе Соланж, если бы думала, что ее любовь может спасти тебя. Мне кажется, если любовь моя к тебе когда-нибудь достигала совершенства, так это было именно в тот миг, ибо я отрекалась от себя, я существовала только тобой и для тебя. В течение этого периода бреда моя свекровь несколько раз присутствовала в минуты, когда Филипп говорил о Соланж; и ни разу я не ощутила в своей душе укола уязвленного самолюбия. Я лишь повторяла про себя: «Только бы он остался жив, Господи, только бы он остался жив!»
На пятый день у меня появилась маленькая надежда; когда я измерила утром температуру, она оказалась значительно ниже. Я сообщила об этом доктору, как только он зашел:
— Наконец-то, доктор, дело пошло на улучшение. Всего тридцать восемь.
Но я моментально заметила, что лицо его не прояснилось. Он выслушал Филиппа.
— Ну что? — спросила я робко, когда он поднялся со стула. — Не лучше?