— Даже мне?
— Тебе, да… Вспомни Флоренцию…
— Да, во Флоренции я знал тебя хорошо… Но теперь, милая, ты совсем другая.
— Разве надо быть всегда одинаковой?
— Но ты даже не говоришь мне ничего ласкового.
— Ласковые вещи не говорятся по заказу. Потерпи. Они вернутся.
— Как во Флоренции?
— Ну, конечно, Дикки; ведь я не изменилась.
Она протягивала мне руку, которую я брал, и потом начинались нескончаемые «palabres» о моих родителях, о ее родных, о Мизе, о платье, которое она заказала, о жизни. В эти вечера, когда она бывала такая усталая и нежная, она действительно похожа была на миф «Одиль», каким я создал его. Грациозная, слабая, она была в моей власти. Я был признателен ей за это изнеможение, которое возвращало ее мне. Но стоило ей ощутить прилив сил и начать выходить из дому, чтобы я снова находил загадочную Одиль, окутанную тайной.
Никогда она не рассказывала мне сама, подобно большинству болтливых и насквозь прозрачных женщин, что она делала в мое отсутствие. Если я спрашивал ее, она отвечала в нескольких словах, почти всегда оставляя главное недосказанным. То, что она мне говорила, никогда не позволяло мне представить себе с достаточной четкостью последовательность событий.