Но вопрос показался мне странным. На руке у Мизы был браслет с синим и зеленым камнем; я сказал ей, что он мне нравится, и взял ее за кисть, чтобы рассмотреть ближе. Она наклонилась ко мне. Я обвил рукой ее талию; она не сопротивлялась. Я чувствовал, что она была совсем голая под легким шелковым платьем. Она посмотрела на меня робким, вопрошающим взглядом. Я придвинулся к ней, наклонился, нашел ее губы и почувствовал, как в тот день, когда мы боролись, упругость ее молодой крепкой груди. Она откинулась назад безвольным жестом и тут, перед пылающим камином, на груде подушек, стала моей любовницей. Я не питал к ней никакого чувства, но меня влекло к ней, и я говорил себе:
«Если бы я не взял ее, можно было бы подумать, что я струсил».
Мы снова сидели на подушках перед последним догорающим поленом. Я держал ее за руку. Она смотрела на меня счастливая, торжествующая. Я был печален, и мне хотелось умереть.
— О чем вы думаете? — спросила Миза.
— Я думаю о бедной Одиль…
Она враждебно насторожилась. Две резкие морщинки обозначились на ее лбу.
— Слушайте, — сказали она, — я вас люблю и не хочу, чтобы вы говорили сейчас такие смешные вещи.
— Почему «смешные»?
Она поколебалась, потом посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом.
— Действительно ли вы не понимаете, — произнесла она наконец, — или делаете вид, что не понимаете?