И тотчас его перебил голос:
— Если был королем и императором, значит держал господскую и немецкую руку, ясно. Поддерживал Гуса, вы говорите? Но Гуса в 1415-м сожгли, я твердо помню, в школе учили, — значит, при нем же! По-господски это, может быть, и значит «поддержка». Франция так нас и «поддержала», когда немцы напали на Чехословакию. Вы лучше не защищайте Вацлава этого, товарищ Штепанек: давайте останемся при Жижке и вашем тезке Прокопе. Вот это наши!
— А если наши, — вспомнил свою обиду Ян, — то как у тебя язык повернулся сказать о продажных шкурах? Мог быть продажной шкурой Ян Жижка? А он был в том отряде, при Танненберге.
— Жижка был?
— Был. Вместе с моим пращуром, в одном ряду. По их тогдашней боевой дружбе у нас в семье всех старших сыновей крестят Янами. Всю битву они были вместе. И когда убивали великого магистра — гроссмейстера, они рядом стояли. Я же все это знаю. Ведь сколько раз и дед и отец рассказывали.
— Может быть, ты и нам сейчас расскажешь? — сказал обер-ефрейтор. — Еще лучше, интереснее будет. Я ведь только по книгам знаю.
Ян смутился. Похоже, что Штепанек обиделся: и в самом деле, его на каждом слове перебивали. И насчет Вацлава получилось обидно. Но Штепанек хороший парень, а сегодня особенно нельзя допустить, чтобы у него была на сердце обида: сегодня больше чем когда-либо надо, чтобы все были вместе, дружно. Он ответил очень искренне:
— Нет, рассказывайте. Я не сумею так, чтобы все приходилось к месту. Если что-нибудь интересное, чего в книгах нет, я добавлю, если позволите. Я буду, так сказать, подпевать. А больше мы никому не позволим: это я беру на себя. Вы остановились на том, что ополчение собралось на Висле.
Обер-ефрейтор кивнул подтверждающе и снова начал рассказ.