— Танненберг! — крикнул, крутя винтовкой над головой, не помня себя от буйной, победной радости, Ян.
Сзади трещали выстрелы. Пулеметчики или обер-ефрейтор? Штепанек?
Русские!
Ян обернулся на крик. В самом деле, с фланга, из леса, в обход безоружной крестьянской толпы, прямо на них, на чехов, бежали красноармейцы. Ясно, стрелять не стали, чтобы не зацепить своих, идут на выручку — врукопашную прямо. А левее их, дальше вглубь, туда, где наступали австрийцы, мадьяры, остальные чешские роты, мчались, покачиваясь на холмиках зеленого поля, как лодки на волнах, быстроходные танки.
Впереди, в толпе, шла сутолока — женщины в заднем ряду метнулись в стороны и… У Яна потемнело в глазах! Любор, никто другой, как Любор, ударил одну из этих женщин штыком в грудь. Секунда — вся шеренга работала уже тесаками, женщины падали под ударами. Протрещала пулеметная очередь. Это по ним, по чехам. Справа и слева от Яна зашаталось, упало несколько человек… Еще очередь… третья… И совсем близко, почт на удар, набежали красноармейцы. Ян всадил винтовку тесаком в землю.
— Чех! Чех! Танненберг!
— Женщин бьете, а как до шкуры своей… Танненберг? — гневно выкрикнул командир.
Он был уже в трех шагах от Яна; в глаза Яна глядело уже командирское пистолетное дуло. Ян опустил ресницы. И поднял их снова. Выстрела не было. Командир, высокий, плечистый, с ясными глазами, стоял над распластанным на зеленой, яркой, солнцем залитой траве трупом в женском платье. Из-под задравшегося подола видны были солдатские, защитного цвета обмотки, сползший платок обнажил запрокинувшуюся белокурую, бобриком постриженную голову, из-под бахромы оторочья высунулось черное дуло автомата… И рядом Любор левой рукой (правая, раненая, висела плетью) выволакивал из-под такого же, женским платком окутанного трупа блестящий, черный, вороненый автомат и кричал голосом, радостным и полным, окружившим его красноармейцам:
— Это эсэсовцы, эсэсовцы, видишь? А мы чехи, чехи! Танненберг!