— Будь они три раза прокляты! Есть ли возможность открыть дыру, когда ее вертят, чтоб не было видно...
Старший вздохнул.
— Нечисто ты по-русски говоришь, Петруша. Хорошо еще, что ты черный — можешь за азиата какого-нибудь сойти, а то совсем бы скандал. И почему, собственно? Из России, правда, тебя малышом вывезли, но ведь ты жил в русской колонии и в семье по-русски говорят.
— В семье с кем было разговаривать? — рассмеялся высокий. — С папашей-мамашей? Или с пуделем? В Париже другой кто был, с кем иметь разговор.
Квадратный погрозил пальцем.
— Шалун! Отцы, вот, прошалили Россию... Где папашины имения и заводы, господин бывший наследник бывшего владельца бывших заводов бывшего сахара? Теперь вот — изволь радоваться (он поднял глаза вверх), каким путем приходится возвращаться. Столбовой дворянин, в бархатную книгу записанный, спускается на российскую землю с немецкого аэроплана как диверсант. Хорошо хоть слово приличное.
Высокий тоже поднял глаза. Но ничего не сказал. Седоватый продолжал:
— Мало удовольствия, прямо надо сказать, особенно в моем возрасте. Я предпочитаю прыгать, чем умереть с голоду. Или сгнить где-нибудь в концлагере.
— Как консерв, — усмехнулся молодой и отшвырнул банку. — Только там гниют без воздух.
Старший вздохнул.