В самом деле: смерчем крутились, взвиваясь, перебивая, глуша друг друга, взрываясь резкими гудами, звуки.
Пока Шукур настраивал, Колдунов не сводил глаз с Менгден. Она волновалась, и волнение явно нарастало от секунды к секунде. Как сказал майор? «Хоть одна жилка дрогнет». Радистка вздрагивала вся.
И наконец спросила, хрипловатым, изменившимся голосом — таким низким, что у Колдунова даже мелькнула мысль, что ему, а не Шукуру надо говорить со штабом:
— Повторите, как я сказала позывные. Я боюсь, что тогда... ошиблась. Я тогда сама не ждала, что отвечу.
Шукур сжал брови. Тонкие ноздри раздулись.
— 0-23-60 и 17-30.
Менгден перевела дух, и глаза засветились.
— Верно. Слава богу... Я так боялась... Меня тогда расстреляли бы, правда?
Шукур топнул зло ногой. Опять! Только о собственной шкуре. Сколько ни видел их — других мыслей нет.
На окраине просеки, близко от того места, где присели Шукур и Колдунов, где стояла Менгден, осторожно проглянуло сквозь кусты лицо Петьки. На этот раз он был уверен, что самый строгий судья его бы одобрил: он обежал кружным путем, перебрался на ту сторону просеки и залег задолго еще до того, как вышли из леса трое тех, подозрительных, в красноармейских шинелях.