— Панкратов! — Матвей подходил бегом, проламываясь через кустарник. — Бери... этих!.. Тот, что с нами пошел, — немка, баба переодетая... По-русски слова не разумеет. А убитый — наш, русский... Обмундирование красноармейское и документы при нем... Опять же лежит он в кусту, а парашют совершенно особо — безо всякого к нему касательства.
Шукур стиснул зубы. Чорт знает... Действительно, получилась глупость: не надо было отстегивать. И с немкой этой распутывайся теперь.
Панкратов сказал растяжисто, пошевеливая винтовкой:
— Это что же выходит? Вы, что ли, его и угробили?
Трещали кусты: колхозники вели назад Менгден. Она шла бледная, щупая перед собой руками, как слепая. Высокий чуть не вскрикнул, увидев ее. И перекинулся быстрым взглядом с седоватым. Колдунов махнул гневно рукой.
— Вот, действительно, получился дьяволов водевиль.
— Я ж сказал, едем в штаб, — отрывисто сказал Шукур. — У нас машина в лесу оставлена. Объяснять вам здесь, какое у нас поручение было и зачем с нами эта военнопленная, мы не будем. Это дело секретное. Ни одной живой душе мы его не скажем, хотя бы и под смертной угрозой. Вы люди советские — сами должны не хуже нас понимать.
— Вот это правильно! — воскликнул восторженно седоватый и прихлопнул в ладони. — Вот это красноармейский разговор. Очень прошу прощенья, товарищи. Сначала и я видимости поддался, за диверсантов принял. Но по этим твоим словам вижу: такие же вы честные красноармейцы, как мы. И с этого часа мы, так сказать, вместе...
Он встретился, наконец, глазами с Менгден, ловившей его взгляд. Она сделала ему чуть заметный знак. Он мигнул в ответ, понимающе, и ударил по плечу Панкратова.
— Бери с собой пару ребят — и гайда в штаб: проводи, если хочешь, для очистки совести, хотя мы бы и одни дошли; нам же все равно туда. А остальным и тут дела по горло.