- Ей Татьяна Родионовна пополнение дает из комсомольцев - Лену Одинцову с подругами. А только матери все равно людей не хватает.
- Нет, не примут вас, - вздохнула Маша.
- Это почему же? - обиделся Санька. - Что я, работать не умею? Вот скажу матери - и запишет. Ей теперь в бригаде каждый человек дорог… - Он покосился на девочку: - Желаешь, могу и тебя записать.
- Правда, Саня? - обрадовалась Маша. - Я ведь тоже могу и полоть и жать…
- Мое слово твердое, - заверил Санька. - Сказал - значит, запишу.
- И знаешь, Саня, - загорелась девочка: - если бы Старую Пустошь да тем зерном засеять, что твой отец вырастил! Ты видел его? Оно где хранится? Мать твоя знает?
- Наверное, знает, - не очень уверенно ответил Санька.
- Зайдем к вам, Саня, спросим тетю Катю.
Изба Коншаковых стояла на том конце деревни, который в Стожарах назывался Большим, и смотрела окнами на реку. Она была построена прошлым летом на месте добротного пятистенного дома, сожженного немцами. Маленькая, в два окна, собранная из обгорелых бревен, изба выглядела невзрачно. Многое еще было недоделано: крыша над двором покрыта только наполовину, мох и пакля из стен торчали клочьями, ступеньки на крыльце еле держались. «С боков не дует, сверху не льет - жить можно. А красоту и попозже наведем», - говорила обычно Катерина Коншакова.
Санька с Машей вошли в избу. Санькина сестрица, Феня, с жесткими косичками, такая же, как и Санька, белобрысая, в звездчатых золотых веснушках, только пониже ростом, подметала пол.