- Все садитесь! Пируйте! Такой день, ничего не жалко.
Ребята разместились за столом. И, хотя большая деревянная чашка была полна просвечивающих моченых яблок, а в горшочке желтел загустевший липовый мед, они, не желая, чтобы Федя подумал о них плохо, ни к чему не притрагивались и чинно отвечали: «Большое спасибо, мы уже пили-ели…»
- А ты где птичьему языку обучился? В отряде, да? - допытывалась у Феди Маша. - И коростелем умеешь кричать, и зябликом рюмить?
- Могу.
- Меня научишь?
Алеша Семушкин все пытался завести с Федей серьезный разговор о партизанских делах.
- Обожди, торопыга, - остановил его Захар. - Дай ему передохнуть с дороги. Будет у вас время, всласть наговоритесь. - И он пристально вглядывался в мальчика.
Федя был гладко острижен, худощав и казался неразговорчивым.
«Ничего… это его солнышко тамошнее присушило, - успокаивал себя Захар. - Он у нас тут, как на дрожжах, поднимется». И старик в который раз спрашивал Федю, не болит ли у него где.
- Ничего не болит, дедушка. Я левой рукой пудовую гирю выжимаю. Я уж боролся с одним на станции.