"Никогда!" - отвечала она.
И я с ядовитою горестию в сердце моем, с растерзанною душою устремился к своему повелителю. Он принял меня с распростертыми объятиями, и первое слово его было: утешилась ли София?
"Она там теперь", - отвечал я, указывая на небо.
И слезы сожаления пали на ланиту Владимира.
Звук брани, разнообразие мест, нами протекаемых, ослабили в Владимире чувство любви, и он скоро успокоился о потере. Но не таково былое другом его Велесилом. Пламень клубился в груди моей и пожирал мою внутренность. Образ слезящей Софии, прелестный, обольстительный образ ее носился беспрерывно пред моими глазами и во всяком изменении был драгоценен душе моей. С каждым новым днем я становился страстнее и - злополучнее. Часто покушался я оставить войско и Владимира - уклониться в уединение, испросить у христианского отшельника благословения и погрузиться в воду очистительную.
"Тогда-то, - мечтал я, - тогда-то буду благополучен!
Один в своем уединении, один с своею Софиею, найду я блаженство небожителей".
Но в то же время грозная мысль изменить другу и богам отцов своих потрясала душу мою, и я оставался в прежнем положении. Подобно тигру упивался я кровию греков; свирепствовал - и был час от часу злополучнее.
Битвы кончились. Отягченные добычами и покрытые славою, возвратились мы на родину, - и я устремился к Софии. Бледно было лицо ее, и пасмурны ее взоры.
"Чудовище! - были первые слова ее. - Обагренный кровпю, облитый слезами, покрытый проклятием моих соотчичей, - ты дерзаешь предстать глазам моим!"