— Только? А я так плакал неутешно.
— Ну, милый мой, успокойся, — сказала она еще ласковее. — Ты знаешь тот большой подсолнечник, что в углу, на правой стороне у бобовой беседки?
— Как не знать! — подхватил я весело и, взяв ее за руку, хотел обнять; но, вспомнив вчерашнее, вдруг отшатнулся.
— Там буду я, как скоро батюшка придет от проклятого жида и уснет: он понес сегодни серебряные мои серьги и шелковый платок, последнее имущество, оставшееся мне после покойной матери.
— Ах! милая княжна, — вскричал я с восхищением, — ты сегодни ж получишь две пары серег и два платка; после матушки кое-что осталось, а покойный батюшка не знал и дороги к жиду Яньке.
Мы расстались; а дождавшись зари, перебрался я через забор с своими подарками и тихонько вошел в бобовую беседку. «Жестокий князь Сидор, — говорил я тихонько, — ты забавляешься с жидом, а я страдаю». Прошел час, Феклуши нет. Одурь взяла меня. Я подумал, не хочет ли она поступить со мною по-вчерашнему, и поклялся своим и ее ангелом, что с огородом ее поступлю хуже, чем с своим.
Наконец, спустя немного солнце мое засияло: княжна явилась. Мы сели в беседке, помирились во вчерашнем. Я предложил ей мои подарки, она приняла благосклонно, и утренняя заря застала нас в разговорах самых дружеских.
— Ах! какая нечаянность! Могла ли я об этом подумать? — вскричала Феклуша. Расставаясь, она заплакала:
— Неужели ты меня оставишь после всего?..
— Никогда, милый друг, — вскричал я торжественно, — скорее пусть сгорит дом и градом побьет поля мои. Завтре же иду к князю Сидору и буду свататься; он, верно, не откажет.