Когда все кончилось, я продолжал стряпню и скоро благополучно отобедал вместе с жидом Янькою, который, хотя худой мне был товарищ в еде, однако немного подкрепил себя похлебкою. После обеда рассуждали мы, что начнем делать, и Янька советовал идти немедленно открыть о себе всей деревне, ибо, примолвил он, всего должно опасаться от злобы и невежества. Я принял за благо его совет и пошел к старосте, который уже был новый на место убывшего Памфила Парамоновича. Мне сказали, что его нет дома, и пошел к Мануилу посоветоваться о важном деле. Догадываясь, о чем идет речь, отправился я к воровке и подлинно нашел там старосту, дьячка Якова и человеков около десятка князей и крестьян, которые сидели около сулеи с вином и толковали о мертвеце. Как скоро открыл я им о себе, все пришли в немалое удивление и не знали, что мне сказать. Я, с своей стороны, препоручал себя в их высокое покровительство и объявил им в самых отборных столичных выражениях, что я за честь считаю продолжать жить с ними по-прежнему. Все меня поздравляли и, посадя с собою, начали потчевать. После чего староста сказал:
— Мы очень рады, князь, что вы опять воротились на родину, но должны вас опечалить, ибо вам негде на первый случай будет пристать. Дом ваш присудили мы сжечь, что и исполним при наступлении сей же ночи; ибо нам, как православным, не пригоже сносить, чтобы поселившийся там мертвец делал такие озорничества. Сегодни хотели мы его заклясть, но он, окаянный, не поддался.
— Да и какой он страшный, — сказал один князь, взявши стакан в руки, — глаза, как плошки, и красны, как уголь.
— Уши, — примолвил Мануил, — как у чухонской свиньи.
— А хвост, — подхватила жена его, — точно бычачий.
— Нет, душа моя, — возразил муж, — я сам его видел, вот этими глазами, хвост у мертвеца лошадиный, так и развевается.
— Ох! какой вздор! — вскричала жена, — кому лучше знать, когда он, проклятый, попал головнею прямешенько мне в спину. Хвост у него бычачий!
— Хоть бы он головнею своею попал тебе и в самое брюхо, а все-таки хвост лошадиный!
— Бычачий!
— Лошадиный!