1-й десятский. По моему глупому разуму так следует лишить возможности творить впредь подобные нахальства. 2-й десятский. Правду сказал, что разум твой не умен. Как мы на то пустимся, на что высокоименитый исправник земского суда с заседателями не решится! что скажут другие?
3-й десятский. Я думаю, что, не доводя дела вдаль, обобрать его до нитки и голого метлами выгнать из деревни.
1-й десятский. Это мнение ни к черту не годится. Земский суд предоставил одному себе право обирать до нитки преступников и за сие более взбесится, чем за отнятие возможности грешить.
Староста. Да коего ж беса мы с ним делать будем?
3-й десятский. Ну, когда уж так, пусть, собака, окрестится и мы за него выдадим шинкарку. Тут все бесы в воду, а он нас хорошенько за то попотчует да даст на кушаки, а бабам на повойники.
Староста. Вы что скажете, князь?
Я. Он теперь слышал все суждения, так пусть объявит, что он сам думает.
Староста. Дельно! Говори, некресть!
Иосиф. Я могу донести, что нимало не виноват; и первое потому, что не я шинкарку, а она, — клянусь десятисловием*,— она меня обольстила. Она ничего не жалела, чтобы только склонить меня к своему намерению; ибо сама признавалась, что при первом нашем взоре почувствовала страшное желание испытать разность между обрезанным и необрезанным. Следовательно, если бы попался ей на глаза турок, персиянин, араб — она так же бы сделала. Второе: если бы союз наш был противен судьбе, то она властию своею могла бы воспретить сделаться шинкарке матерью от жида. А как вышло противное, то ясно доказывает, что тут было ее соизволение.
Староста. О богомерзкий еретик!