Елизавета потупила опять взоры свои.
— Юная дочь друга моего! — продолжал он, взяв с чувствительностию за руку Елизавету. — Кто так долго, как я, был игралищем прихотей разных людей; кто так много был обманут; кто столько лишался покоя, — о! тот должен быть несчастным из всех сынов земли, если взоры его не будут дальновиднее, чем прежде, когда, бывало, он, поймав весною бабочку или сорвав репейник на голову невесты, почитал себя благополучным! Однако, юный друг мой, не подумай, чтобы я был человеконенавистником, а особливо женщин. Нет; я теперь, когда волосы мои начинают белеть, я все еще люблю этот милый цвет в природе; но также люблю отличать репейник от розы. Елизавета! Давно я понял биение сердца твоего; я любуюсь, смотря в глаза твои. Я вчера открыл тайну сестры твоей беспечному отцу. Но, Елизавета! каждый день замечаю я пламень очей твоих, колебания твоей груди, появляющиеся и мгновенно исчезающие розы на щеках твоих, и молчу. Вижу насквозь сердце твое, вижу его невинность и молча любуюсь. Ты всегда пребудешь невинна, Елизавета, и бог наградит тебя!
Он утер глаза платком и вышел. Рыдающая невинность закрывала лицо свое руками.
Она еще была в сем положении, как отец ее вошел, ведя за руку князя Чистякова.
— Елизавета, выйди вон! — сказал он.
Оставшись одни, долго хранили молчание, наконец князь Чистяков прервал его, спросив: «Что?»
— Твоя правда, — отвечал Простаков, как будто пробуждаясь, — ты очень хорошо, друг мой, знаешь сердца женщин! Она во всем призналась, рассказала, как объяснялся князь, как умолял ее о соответствии и как она, сжалясь на его мучения, дозволила ему требовать от меня руки ее.
— Я и не знал, что можно из жалости отдать руку свою, — сказал князь.
— Не будь очень взыскателен, друг мой! вот и письмо от князя.
— Ну, не я ли сказал?