— Спят? — сказал муж недоверчиво, — удивительно, что и князь Гаврило Симонович, и мой Никандр, и нежная, добрая моя Елизавета спят, когда жена моя и Катерина ожидали отца и друга! Авдотья! разбуди барышню и вели быть здесь. Иван! поди разбуди Гаврилу Симоновича и Никандра; скажи, что я приехал. — Они удалились, а Простаков начал показывать свои подарки. — Это тебе, друг мой, — сказал он жене, — вот тафта, вот атлас, вот кисея и все подобные вздоры. А это для дочерей, такого же разбору. В этой коробке сукно, каземир, хороший холст и прочее для князя и его товарища. А в той коробке для одного последнего несколько хороших книг русских и французских; коллекция эстампов известного художника, ящик с красками и еще кое-что. Что ж я никого не вижу?
Авдотья вошла, и один вид ее объяснял наперед ответ. Сколько Маремьяна на нее ни глядела, сколько ни мигала, сколько ни кривлялась, — что могла понимать бедная девушка, когда все знала по догадкам?
— Скоро ли выйдет Елизавета? — спросил Простаков.
— Она совсем не выйдет, — отвечала Авдотья. — У нее жар в голове, озноб во всем теле и бог знает что.
— Что это значит? — спросил удивленный старик с соучастием отца.
— Это пройдет, — сказала Маремьяна с некоторым притворным спокойствием, — ей скоро после обеда стало немного дурно, заболела голова: конечно, небольшая простуда, но она скоро пройдет; ей теперь гораздо лучше дать успокоиться.
— Пусть так, — был ответ Простакова, — но где же… — В ту минуту вошел Иван. — Что?
— Князь Гаврило Симонович не будет!
— Конечно, они все решились сделать праздник мой хуже будней, — сказал с сердцем Простаков. — Почему же не будет его сиятельство, когда я от души просил пожаловать? Что делать изволит он?
Слуга отвечал: «Он сидит в углу комнаты своей, пред ним стоит свеча и лежит Библия; он, кажется, ее не читает, а смотрит в потолок и горько плачет».