Янька. Если дело идет о человеке, то и я судить могу, и я имею сердце.
Староста. Ты — жид, так у тебя и сердце жидовское!
Я. В его сердце более любви к ближнему, чем у тебя, староста, ко взяткам и прицепкам!
Все князья. Ах боже мой! что-то будет!
Староста. Извольте, князь, шествовать со мною!
Я. Куда?
Староста. В сборную избу; там порассудим миром о чернокнижнике и его сообщниках. Я очень знаю свою должность, ибо у меня есть наставление или инструкция от земского суда. Дело такой важности, а я не намерен отвечать за других. Извольте идти, князь Гаврило Симонович!
Я. Изволь ты прежде, староста, сходить к черту, а я намерен провести ночь дома и притом весело.
Страшный бунт начался. Староста бесился. Гости то его, то меня склоняли к перемирию, если нельзя уже к миру. Марья и княгиня Фекла Сидоровна плакали взрыд, дитя вопило; десятские приступали по приказу старосты брать меня, я грозил и силился хотя и тщетно вытащить безэфесный тесак из ножен. Словом: такой происходил вой, крик, шум и гарк, какого от создания мира едва ли слышно было.
Жид Янька, который во все это время стоял молча, поджав руки, наконец решился действовать. Он раздвинул толпу, попросил скромно выслушать в молчании одно слово; они склонились, и он начал говорить: