Муфтий. Если хотя одно слово, которое произнесу я пред лицом твоего великолепия, будет ложно, да обратятся на главу мою все бедствия мира сего; да отпадет седая брадя моя от подбородка, и длинные усы поднимутся вверх как у рыси; да померкнет зрение мое и не узрит более храма Меккского; да онемеет язык мой и не произнесет никогда святого имени Аллы; да оглушится слух мой и не услышит более ни одного слова из Алькорана; а что всего злее, да сойду я в могилу и предстану пред Магомета с неостриженными ногтями? Да...
Ибрагим. Довольно! приступим к делу.
Муфтий. Говорю, сказываю, утверждаю, чго Ассан-паша есть великий еретик и безбожник, есть джиаур [Неверный - ругательное слоьо. (Примеч. Нарежного.)] заклятый.
Ассан. О Алла!
Ибрагим. Почему?
Муфтий. В пятигодичное его египетскою областью правление он не дал ни одного цехина на украшение этой мечети, в коей я состою первосвященником; ни одного апроса - на содержание кротких имамов.
Ибрагим (к Ассану). Правда?
Ассан. Совершенная истина! Но я видел, как и все вы видеть можете, что здешняя главная мечеть от щедрот величества и посильного приношения правоверных граждан великолепием своим едва ли уступает храму Меккскому.
Что же касается до имамов, то они по состоянию своему несравненно богаче меня. Как имамы, они всегда имеют даже излишнее, между тем как я, Ассан, паша Египта, Сирин и Палестины, нередко нуждаюсь по сану своему в необходимом.
Ибрагим (к стоящему позади его). Писец! запиши слова того и другого; а ты, Лссан, ответствуй муфтию.