Жаман ответил:
— Великий хан! Я стал ничтожным не в старости, а еще смолоду: всю жизнь я работал у чужих людей. Когда я приносил в зимовье шенгель и топил ею очаг, то жар держался в печи до утра, как будто я топил саксаулом. Тогда я понял, что хотя шенгель рвет одежду и скот не ест ее, но все же шенгель полезна человеку. А кара-кога? Когда я бросал ее в огонь, она не горела; когда я пытался раздуть пламя, зола поднималась кверху, а пламя потухало. Тогда я подумал: «Может быть, скот будет есть ее?» Но скот не ел этой травы, отходя от нее прочь. Вот почему я решил, что кара-кога и есть самая никчемная трава.
— А сорока? Откуда ты взял, что она никудышней фазана? — спросил хан.
— Каждый знает, что фазан приятен на вкус, — сказал Жаман. — Нельзя винить его за то, что у него невзрачный вид, таким уж сотворила его природа. А вот сорока хотя и красива перьями, но никудышна нутром. Подобно тому, как пестры ее перья, нет меж сороками согласья: две сороки вместе не летают, две сороки вместе не сидят. Человеку от нее никакой пользы нет, в пищу она не годится. Поэтому сорока — самая никудышная птица.
— Хорошо, — сказал хан, — ты все правильно говоришь. Но откуда ты знаешь, что ты и есть самый ничтожный человек?
— О хан! — ответил Жаман. — Мне пятьдесят лет. Ровесники мои давно поженились. Их окружают дети, жены им прислуживают, посторонние оказывают уважение. А я скитаюсь по миру, тружусь на чужих людей. Кто же тогда ничтожный человек, кто же тогда Жаман, как не я?
Хан покачал головой.
— Ой, рад бы я был, если бы ты действительно оказался жаманом! Ну, ладно. Ты сказал все правильно. Теперь вот послушай. Есть у меня чудесный конь, взгляни на него и скажи, каков он.
— Хорошо! — согласился Жаман.
Когда привели коня, Жаман внимательно его осмотрел и сказал: