— Значит, ты свою линию соблюдаешь?.. Подавай деньги начисто, и весь расчет в эфтом!..
— Прохор Игнатьич… што ж это?.. А-ах ты господи!.. По пятнадцати копеек пудовка ржи… есть ли бог-то у тебя?.. Слыхали ли, добрые люди? — всплеснув руками, обратился он к улице; но улица была совершенно пуста, и из добрых людей, знакомых с порядками Прохора Игнатьича, никого не было на ней.
Прохор Игнатьич тем временем спокойно закрыл книгу и, неторопливо положив ее в шкаф, возвратился к прилавку.
— Не напасть ли это?.. Уважь хоть для праздника-то, родимый!..
— Сущее безобразие! Таперича возьми нечисть — свинью, и у той есь анбиция… тьфу-у… — и он желчно плюнул. — Што ты жалобишься-то, а?.. Где болит?
— Как не болеть?.. За што ты зоришь?.. — и в надорванном голосе Митрофана послышались слезы.
— Кто кланялся… когда деньги брал, ты аль я? Возьми-де: карманы трут, а?..
— Нужа — так не токма поклонишься, слезами всплакнешь!..
— Э!.. А как ты таперича касательно тоись своего ума… твои это деньги аль чьи?…
— Твои, кто говорит!.. так я… тово…