— Соро-ок? — удивленно спросил мужик.
— И ей-богу, ха-ха-ха!..
— Врешь? — с выражением мучительного беспокойства снова спросил тот.
Но Прохор Игнатьич залился уже звонким дребезжащим хохотом; даже на унылом лице крестьянина, продававшего мед, мелькнуло что-то вроде улыбки.
— Дру-уг, неуж взаболь?.. — снова обратился он к Прохору Игнатьичу, когда взрыв хохота его стих и только по временам вылетали оторванные, однозвучные всхлипывания.
— Тут так и друг, а-а… спужалси… — снова ответил он, отирая с глаз слезы, вызванные смехом.
— Спужался, и ей-богу!., наживная копейка-то, и то Федору Силычу корову запродал. Оно шутка, што ль, ни за што отдать? три гривны… накла-адно!.. хе… де-еньги!.. — говорил он, отходя от прилавка с надетой на голове шляпой и видимо повеселев.
— Будь ты по-божески, Прохор Игнатьич! — приступил по уходе его мужичок, продававший мед. — Дай хоша по пяти-то с полтиной… не зори для праздника.
— Не струна, болезный!.. — с жалостью в голосе ответил ему Прохор Игнатьич и пристально посмотрел на пожилого крестьянина, подошедшего к прилавку и молча облокотившегося на него.
— Неуж ты по четыре пуд хошь?