— Вы одумайтесь, чего вы просите!.. — прервал его взволнованным голосом Василий Никитич.
— Одумайся-ко ты, ваше почтение! — выдвинувшись к решетке, произнес Фрол Иваныч. — Наша-то дума надумана!
По лицу Василия Никитича внезапно пробежало веселое настроение. Он широко улыбнулся, раскрыл глаза, в которых просвечивалась лукавая насмешка.
— Ну что ж… ребята, как же, а? Хозяйские цены взять, что ли, а?.. — весело спросил вдруг он. — А?.. обрадовать…
— Истинно, ваша милость! То-ись, ах, как обрадуете!
— А надброс-то ваш брать, а? — заигрывающим голосом продолжал он.
— Рублик-то-с?
— Ха… ха… ну, ну, что делать! — обратился он к конторщику. — Уважим им, Николай Дмитрич! На будущий год, может быть, и они нам за это горы разгребут! Так, молодцы, что ль?
— Озолотим!.. — почти в голос ответила толпа.
Более прозорливому наблюдателю невольно бы бросились в глаза и внезапная беспричинная веселость, неподдельно выразившаяся в лице Василия Никитича, и уступчивость этого человека, за минуту еще упорно стоявшего на своем. Все это неминуемо породило бы сомнение в справедливости его слов. Но не таков был стоявший перед ним простодушный, доверчивый народ, принимавший всякое слово за чистую монету. Только конторщик догадался, что Василь Никитич задумал что-то, да в уме Ежа мелькнуло недоверие.