— О-о! Напарье! Этот струмент… слово… имя-то вот, подь оно, и твердил!
— Что ценой-то? — прервала его молодица, ощупавшая и тщательно осмотревшая платок со всех сторон к свету.
— Без лихвы, красавица, полтора рубля! Самую свою цену и, ей-богу, себе дороже: уж так единственно за прелесть твою!
— О-отступись, за экой-то плат?
— Без износа, лебедка, по-о гроб жизни и деткам впридачу!
— Восемь гривен! — произнесла она.
Мирон Игнатьевич молча сложил платок и, не обращая внимания, отложил его в сторону.
— Видом-то, говорю, каков струмент-то? — снова обратился он к крестьянину.
— То ись как бы это тебе, братец, как шило, говорю, и с такими это фигурами, а-ах ты, черт возьми, и в кою сторону ты им не верни, все фигура, — объяснил он.
— Продаешь, что ль? — прервала его молодица, все еще продолжавшая стоять в раздумье.